«Последняя ночь»: В этом коротком рассказе – целая жизнь

Я учу студентов писать. Могу научить любого, было бы желание. Но попалась мне Михаль, чему я мог научить ее?

После первого года обучения фильм Михаль послали на фестиваль в Венецию. А сценарий полнометражного фильма взяли для постановки в Англии.

Она была уверена в себе, я даже подумал, вот бы мне так. Чуть свысока слушала мои лекции, но не пропускала ни одной, мне это льстило.

И вот как-то при мне она унизила другую девочку. Самую тихую в классе, Эсти.

Та подошла к ней посоветоваться, и вдруг слышу, Михаль ей говорит: «Ты зря теряешь время.

Лучше тебе это сейчас понять, чем позже».

Я замер. Михаль увидела меня, не смутилась.

— Эсти не должна жить иллюзиями, — сказала она так, чтобы все слышали. — Она не умеет писать. У нее нет никаких шансов стать сценаристом.

— Извинись перед ней, — сказал я. Я еле сдерживался.

— И не подумаю, — ответила Михаль.

Не помню, как довел урок до конца. Не знаю, почему не удалил ее из класса. Вышел, не прощаясь. Меня завело все: и высокомерие Михаль, и покорность Эсти, и молчание всего класса.

Через несколько занятий я уже понял однозначно — Михаль больна: она не чувствует боли других.

Но и с Эсти выяснилось. Оказалось, что ее по блату поместил в этот класс проректор. Поэтому к ней не было особого сочувствия.

И вот прошли две недели, наступил День Катастрофы.

И выпадает мне в этот день преподавать. Сидят передо мной будущие режиссеры и сценаристы. Приготовил я им 20 конвертов, в которые вложил задания. Каждый вытаскивает себе конверт, как в лотерее. И должен расписать ситуацию, которую я задал.

Вытащили. Начали писать.

Смотрю на Михаль. Сидит, читает задание. Сначала взгляд, как всегда, чуть снисходительный… Потом вдруг оглядывается… поправляет волосы… вздыхает… На нее не похоже.

Проходит несколько минут. Молчит, не двигается. Вдруг поднимает руку.

— Да? – говорю.

— Могу я заменить это упражнение?

Я говорю — пожалуйста.

Она протягивает мне конверт, я ей другой…

Она берет его, собирается раскрыть, но останавливается.

— Нет, я не хочу менять, — говорит. — Да, я решила, я останусь с этим, первым.

И вот с этого момента на моих глазах начинает раскручиваться ну просто кино. Настоящее, документальное, по правде.

Она сначала начала быстро писать… Потом остановилась. Смотрит на лист, по глазам вижу, не читает, просто смотрит на лист. Вдруг начинает рвать его.

Я подошел к ней, все-таки волнуюсь…

— Михаль, тебе помочь?

— Нет, спасибо, — говорит.

А в глазах слезы. Это меня поразило. Я думал, скорее камни заплачут, чем Михаль.

Что же я ей такое дал, думаю. Беру ее задание, читаю.

«Последняя ночь в Варшавском гетто. Всех назавтра вывозят на уничтожение. Об этом знают в семье, в которой есть два мальчика – двойняшки. Родители безумно их любят. И сходят с ума, не зная, как спасти. Вдруг ночью приходит поляк, мусорщик. И он говорит им, что может вывезти в мусорном баке одного ребенка. Но только одного. Он уходит, чтобы вернуться в пять утра… И вот идет эта ночь, когда они должны решить, кого же спасать».

Через сорок пять минут перед Михаль лежат два листа, исписанные убористым почерком, практически без помарок.

— Прочитай, — говорю ей.

Она начинает читать.

И встает перед нами ночь, в течение которой седеют отец и мать, решая, кого спасти. Этого, который теплый и ласковый, — Янкеля? Или того, который грустный и одинокий, Мойше?

Михаль читает ровно, почти бесчувственно. В классе мертвая тишина. Когда такое было?!

Она читает о том, как сидят, прижавшись друг к другу, родители, и шепчут, чтобы, не дай Бог, не услышали дети. Вначале не понимая, как можно их разделить, ведь они неразделимы! Нельзя этого сделать! Нет, нельзя.

А потом понимают, что никуда они не денутся. Что обязаны выбрать одного, чтобы жил он. Так кого же отправить, кого?! Янкеля, теплого и ласкового, у которого обязательно будет семья и много детей и внуков?! Или Мойше, грустного, одинокого, но такого умного?! У которого будет большое будущее, он же, как Эйнштейн, наш Мойше!

Они не знают, что решить, они сходят с ума, плачут, молчат, снова говорят, а время безжалостно, оно не стоит, и стрелка, передвигаясь, отдается в сердце. Каждая секунда отдается в сердце! Хочется сломать секундную стрелку, но что это изменит!

Вот так время приближается к пяти.

И вдруг муж замечает прядь седых волос на виске у жены. Раньше ее не было. Он гладит ее по волосам и говорит:

— Я хочу, чтобы он вывез тебя.

Она вздрагивает. Она видит его глаза, в них отражается предрассветное небо.

— Ты еще родишь много детей, — говорит он. – Я хочу, чтобы ты жила!

Она видит, что руки его дрожат. И говорит:

— Как же я смогу жить… без тебя.

Они молчат безрассудно долго, ведь время уходит…

И она вдруг говорит:

— Я знаю, что мы сделаем.

– Что? – его голос не слышен, только губы шевелятся. – Что?!

— Мы бросим жребий. Ты напишешь имена. А я вытяну жребий.

Так они и делают. Очень медленно, но понимая, что вот-вот часы пробьют пять, и появится этот человек, поляк, и надо будет расставаться… С Мойше? Или с Янкелем? С кем?!

В классе никто не дышит, пока Михаль читает. Мы видим каждую деталь, так это написано.

Дрожащие руки матери… И его руку, держащую огрызок карандаша… Вот он выводит имена своих детей… Видим, как кладет записки в свою грязную шляпу. Вот он встряхивает ею, словно в ней много записок, а ведь там их только две.

И мы видим, ей-богу, видим, как медленно-медленно поднимается рука матери, чтобы опуститься внутрь шляпы и нащупать одну из записок… Эту… Нет, эту…

Нащупывает, сжимает, и не может вытащить руки. Так и замирает, не разжимая пальцев. И он не торопит ее, нет, и она не может шевельнуть рукой.

Но время неумолимо, и Бог неизвестно где, потому что слышится стук в дверь. Это пришел он. Ненавидимый ими и самый желанный, убийца и спаситель — поляк-мусорщик.

И она вытаскивает записку. И разжимает руку.

— Мойше, — шепчет он. Он первый видит имя, потому что у нее закрыты глаза.

— Мойше, — повторяет она.

И они оба смотрят туда, в угол комнаты, где спят их любимые дети.

И вдруг видят, как красив Янкеле, обнявший Мойше во сне.

Стук повторяется, муж с трудом встает и идет открывать дверь. В дверях поляк. Молчит. Все понимает.

— Мы сейчас оденем его, — говорит муж.

Сам подходит к кровати, осторожно разнимает братьев, так, чтобы Янкеле не проснулся, берет Мойше на руки и начинает одевать его.

Как это так, не одеть сына, не умыть, не вложить ломтик хлеба в карман — это ведь женская работа. Но она не может этого сделать, не может!

Муж все делает сам.

И вот, уже не проснувшийся толком Мойше, передается в руки поляка.

И тут только она понимает, что это навсегда. И не сдерживает крика, бросается к своему ребенку и просит его: «Ты только живи, мой Мойше! Ты только помни о нас!»

Муж пытается оторвать ее от ребенка. Шепчет поляку:

— Забирай его! Забирай!

Дальше все происходит без заминки. Поляк без труда проходит все посты и проверки. А когда оказывается за стеной, в надежном месте, где его никто не может видеть, он раздвигает мешки с мусором, приоткрывает крышку, которой тщательно укрыл мальчика, так, чтобы только мог дышать. И говорит — ну, жиденок, вылезай, приехали.

Но никто не шевелится, там тишина. Не заснул ли?! Или, не дай Бог, задохнулся?

Поляк раскурочивает все… Нет ребенка. Как так?! Он оглядывается, он испуган, сбит с толку, понимает, что этого быть не может. Но так есть.

Муж и жена сидят, застывшие, над спящим Янкеле. Что сказать ему, когда проснется?

Кто – то царапается в дверь… И обрывается ее сердце. И что-то переворачивается в нем. Потому что так может стучать только один человек, и никто другой.

В двери стоит Мойше. Он улыбается, их грустный Мойше, и говорит:

— Я подумал, я все взвесил, я не могу без Янкеле.

Михаль закончила читать на этом месте. Такой тишины в классе я никогда не слышал. Такого текста, написанного за 45 минут, я не помню.

Михаль сказала:

— Дальше я не знаю, что писать.

Кто-то всхлипнул. Кто-то явно плакал. Самые мужественные (пятеро моих студентов служили в боевых частях) сидели с красными глазами. Это было похлеще всех парадов, минут молчания, скорби, — всего.

В классе билось одно тоскующее сердце. Не было безразличных, нет.

И тут произошло то, ради чего, собственно, я и пишу эту историю. Михаль вдруг встала и направилась в угол класса. Она шла к Эсти.

Я понял это не сразу. Но она шла к зареванной Эсти. И по ходу сама не могла сдержаться.

Эсти встала ей навстречу. Упал стул. Михаль обхватила Эсти, она была статная, высокая, на каблуках, а Эсти маленькая, похожая на испуганную мышь. И вот они стояли так, обнявшись, перед всем классом.

И Михаль громко сказала, так, что слышали все:

— Я умоляю тебя простить меня.

Эсти что-то прошуршала, испуганное, никто и не услышал, что. А Михаль добавила еще, теперь уже глядя на меня:

— Семен, простите меня, если можете. Я такая дрянь!

Короче, это был денек. Не помню таких больше. Он промыл нас всех, прочистил, продраил, и все изменил.

И я понял, нельзя никого списывать со счетов. В каждом живет эта искра, называемая «искра любви» или «точка в сердце». Прикрытая слоем грязи, бесчувствия, гордыни и всего, чего мы натаскали за свою жизнь…

И вдруг «тикают часики», поднимается волшебная палочка… И, хоп… Прорывается из нас Человек. Пришло Ему время родиться. И полюбить.

С тех пор прошло пять лет. Где Михаль? Где Эсти? Надо бы перевести на иврит, может быть, откликнутся?

Автор: Семен Винокур (сценарист, режиссер)

Источник ➝

Забытые советские привычки, которые пошли бы на пользу современным детям

Страна Советов или Советский Союз у всех вызывает разные ассоциации. Для кого-то это золотое время, которое вспоминается с теплотой и нотками ностальгии. Другие же только от вида аббревиатуры испытывают внутреннюю дрожь. Но при всех недостатках той системы было в ней и много хорошего, особенно это относится к привычкам из детства,

принесшим в будущем немало пользы. Некоторые были бы актуальны и в наши дни.

Пришивание манжет на школьную форму

Советская школьная форма / Фото: svetlanka-moda.com

Советская школьная форма / Фото: svetlanka-moda.

com

По воскресеньям все школьницы стирали белоснежные манжеты, гладили их и пришивали на рукава и воротник школьного платья. Да, были минуты, когда процесс дико выводил из себя, особенно если на часах восемь вечера, а форма не готова. Сама процедура требовала усилий и внимания. Прихватывать ткань нужно было очень аккуратно, с изнанки, чтобы все было не просто прилично, но и красиво. Несмотря на рутинную работу и недовольство, девочки с ранних лет обучались швейному мастерству. Эта повинность вырабатывала у школьниц усидчивость и аккуратность.

«Отдых» в трудовом лагере

Школьники на сборе картошки / Фото: m.fishki.net

Школьники на сборе картошки / Фото: m.fishki.net

Некоторые современные подростки, да и не только, не способны и себя как следует обслужить, а о реальной помощи окружающим, обществу и говорить не приходится. У школьников времен Советского Союза дилеммы не возникало. Их ждал общественно полезный труд во время пребывания в трудовом лагере, где они не только оказывали посильную помощь в сборе фруктов, ягод и овощей, но еще и получали целый комплекс витаминов, минералов и прочих полезных для здоровья элементов, поедая в процессе работы часть собранного урожая. Помимо этого, юные труженики общались друг с другом, плясали на дискотеках, пели песни под гитару, получали трехразовое питание в столовой.

Сдача бутылок

Любимое лакомство на честно заработанные деньги / Фото: yandex.by

Любимое лакомство на честно заработанные деньги / Фото: yandex.by

В каждом доме и квартире в течение месяца собирались бутылки (стеклянные) из-под лимонада и ситро со сказочными названиями «Белочка», «Ореховое», «Буратино». В один из дней этот клад аккуратно сгружался в сетчатую авоську, и владелец отправлялся к ближайшему приемнику стеклотары. Там привередливая тетенька после тщательного осмотра каждого отдельного экземпляра забирала тару, а взамен выдавала несколько рублей. Карманные деньги ребятишки, естественно, тут же тратили на сладости, мороженое. В итоге, и ребенок доволен, и окружающая среда не загрязнена. Современным детишкам эта привычка помогла бы научиться не только ценить заработанные, а не взятые с тумбочки деньги, но и природу вокруг.

Обязательная утренняя зарядка

Пионеры на утренней зарядке / Фото: yandex.ru

Пионеры на утренней зарядке / Фото: yandex.ru

Каждое утро во всех дошкольных детских учреждениях и школах СССР проводилась утренняя зарядка. Очень часто это происходило на улице, где свежий воздух благоприятно действовал на здоровье подрастающего поколения. Кстати, понятие гиподинамия тогда только зарождалось. В наши дни дети практически все свое время проводят у монитора компьютера, где они делают уроки, играют и даже принимают пищу. Вряд ли во всей стране наберется хотя бы десяток школ, где проводят зарядки по утрам.

Просмотр телевизора строго по расписанию

Советские дети обожали мультфильмы / Фото: arhivach.ng

Советские дети обожали мультфильмы / Фото: arhivach.ng

Не только дети, но и взрослые с нетерпением ждали еженедельного выпуска газеты, в которой была напечатана программа. Сразу же после получения ребятня быстренько штудировала перечень трансляций, отыскивая мультики и подчеркивая их фломастером, карандашом или ручкой. Так поступали и взрослые, чтобы проще было ориентироваться по времени показа любимого фильма, новостей, трансляции футбольного матча.

Это интересно! Как только по телевизору начинался показ мультиков, двор становился пустым и безлюдным. Каждый мультфильм, особенно «Ну, погоди!», тут же обсуждался. Все без исключения мультики того времени учили детей доброте, искренности, трудолюбию, чего нельзя сказать о современных.

Школьники сдавали макулатуру / Фото: yandex.ru

Школьники сдавали макулатуру / Фото: yandex.ru

Конечно, это лишь часть привычек из нашего далекого прошлого, которое еще многие помнят. Но есть и другие, не менее интересные, полезные и такие непонятные для современных малышей и подростков.

Источник

Как пожарить печень так, чтобы она была мягкой, а не напоминала подошву

Загружается...

Популярное в

))}
Loading...
наверх